| "Главная".
|
1
Вечерние занятия в шестой роте приходили к концу, и младшие офицеры все
чаще и нетерпеливее посматривали на часы. Изучался практически устав
гарнизонной службы. По всему плацу солдаты стояли вразброс: около тополей,
окаймлявших шоссе, около гимнастических машин, возле дверей ротной школы,
у прицельных станков. Все это были воображаемые посты, как, например, пост
у порохового погреба, у знамени, в караульном доме, у денежного ящика.
Между ними ходили разводящие и ставили часовых; производилась смена
караулов; унтер-офицеры проверяли посты и испытывали познания своих
солдат, стараясь то хитростью выманить у часового его винтовку, то
заставить его сойти с места, то всучить ему на сохранение какую-нибудь
вещь, большею частью собственную фуражку. Старослуживые, тверже знавшие
эту игрушечную казуистику, отвечали в таких случаях преувеличенно суровым
тоном: "Отходи! Не имею полного права никому отдавать ружье, кроме как
получу приказание от самого государя императора". Но молодые путались. Они
еще не умели отделить шутки, примера от настоящих требований службы и
впадали то в одну, то в другую крайность.
- Хлебников! Дьявол косорукой! - кричал маленький, круглый и шустрый
ефрейтор Шаповаленко, и в голосе его слышалось начальственное страдание. -
Я ж тебя учил-учил, дурня! Ты же чье сейчас приказанье сполнил?
Арестованного? А, чтоб тебя!.. Отвечай, для чего ты поставлен на пост?
В третьем взводе произошло серьезное замешательство. Молодой солдат
Мухамеджинов, татарин, едва понимавший и говоривший по-русски,
окончательно был сбит с толку подвохами своего начальства - и настоящего и
воображаемого. Он вдруг рассвирепел, взял ружье на руку и на все убеждения
и приказания отвечал одним решительным словом:
- З-заколу!
- Да постой... да дурак ты... - уговаривал его унтер-офицер Бобылев. -
Ведь я кто? Я же твой караульный начальник, стало быть...
- Заколу! - кричал татарин испуганно и злобно и с глазами, налившимися
кровью, нервно совал штыком во всякого, кто к нему приближался. Вокруг
него собралась кучка солдат, обрадовавшихся смешному приключению и
минутному роздыху в надоевшем ученье.
Ротный командир, капитан Слива, пошел разбирать дело. Пока он плелся
вялой походкой, сгорбившись и волоча ноги, на другой конец плаца, младшие
офицеры сошлись вместе поболтать и покурить. Их было трое: поручик Веткин
- лысый, усатый человек лет тридцати трех, весельчак, говорун, певун и
пьяница, подпоручик Ромашов, служивший всего второй год в полку, и
подпрапорщик Лбов, живой стройный мальчишка с лукаво-ласково-глупыми
глазами и с вечной улыбкой на толстых наивных губах, - весь точно
начиненный старыми офицерскими анекдотами.
- Свинство, - сказал Веткин, взглянув на свои мельхиоровые часы и
сердито щелкнув крышкой. - Какого черта он держит до сих пор роту? Эфиоп!
- А вы бы ему это объяснили, Павел Павлыч, - посоветовал с хитрым лицом
Лбов.
- Черта с два. Подите, объясняйте сами. Главное - что? Главное - ведь
это все напрасно. Всегда они перед смотрами горячку порют. И всегда
переборщат. Задергают солдата, замучат, затуркают, а на смотру он будет
стоять, как пень. Знаете известный случай, как два ротных командира
поспорили, чей солдат больше съест хлеба? Выбрали они оба жесточайших
обжор. Пари было большое - что-то около ста рублей. Вот один солдат съел
семь фунтов и отвалился, больше не может. Ротный сейчас на фельдфебеля:
"Ты что же, такой, разэтакий, подвел меня?" А фельдфебель только глазами
лупает: "Так что не могу знать, вашескородие, что с ним случилось. Утром
делали репетицию - восемь фунтов стрескал в один присест..." Так вот и
наши... Репетят без толку, а на смотру сядут в калошу.
- Вчера... - Лбов вдруг прыснул от смеха. - Вчера, уж во всех ротах
кончили занятия, я иду на квартиру, часов уже восемь, пожалуй, темно
совсем. Смотрю, в одиннадцатой роте сигналы учат. Хором. "На-ве-ди, до
гру-ди, по-па-ди!" Я спрашиваю поручика Андрусевича: "Почему это у вас до
сих пор идет такая музыка?" А он говорит: "Это мы, вроде собак, на луну
воем".
- Все надоело, Кука! - сказал Веткин и зевнул. - Постойте-ка, кто это
едет верхом? Кажется, Бек?
- Да. Бек-Агамалов, - решил зоркий Лбов. - Как красиво сидит.
- Очень красиво, - согласился Ромашов. - По-моему, он лучше всякого
кавалериста ездит. О-о-о! Заплясала. Кокетничает Бек.
По шоссе медленно ехал верхом офицер в белых перчатках и в адъютантском
мундире. Под ним была высокая длинная лошадь золотистой масти с коротким,
по-английски, хвостом. Она горячилась, нетерпеливо мотала крутой,
собранной мундштуком шеей и часто перебирала тонкими ногами.
- Павел Павлыч, это правда, что он природный черкес? - спросил Ромашов
у Веткина.
- Я думаю, правда. Иногда действительно армяшки выдают себя за черкесов
и за лезгин, но Бек вообще, кажется, не врет. Да вы посмотрите, каков он
на лошади!
- Подожди, я ему крикну, - сказал Лбов.
Он приложил руки ко рту и закричал сдавленным голосом, так, чтобы не
слышал ротный командир:
- Поручик Агамалов! Бек!
Офицер, ехавший верхом, натянул поводья, остановился на секунду и
обернулся вправо. Потом, повернув лошадь в эту сторону и слегка согнувшись
в седле, он заставил ее упругим движением перепрыгнуть через канаву и
сдержанным галопом поскакал к офицерам.
Он был меньше среднего роста, сухой, жилистый, очень сильный. Лицо его,
с покатым назад лбом, топким горбатым носом и решительными, крепкими
губами, было мужественно и красиво в еще до сих пор не утратило
характерной восточной бледности - одновременно смуглой и матовой.
- Здравствуй, Бек, - сказал Веткин. - Ты перед кем там выфинчивал?
Дэвыцы?
Бек-Агамалов пожимал руки офицерам, низко и небрежно склоняясь с седла.
Он улыбнулся, и казалось, что его белые стиснутые зубы бросили отраженный
свет на весь низ его лица и на маленькие черные, холеные усы...
- Ходили там две хорошенькие жидовочки. Да мне что? Я нуль внимания.
- Знаем мы, как вы плохо в шашки играете! - мотнул головой Веткин.
- Послушайте, господа, - заговорил Лбов и опять заранее засмеялся. - Вы
знаете, что сказал генерал Дохтуров о пехотных адъютантах? Это к тебе,
Бек, относится. Что они самые отчаянные наездники во всем мире...
- Не ври, фендрик! - сказал Бек-Агамалов.
Он толкнул лошадь шенкелями и сделал вид, что хочет наехать на
подпрапорщика.
- Ей-богу же! У всех у них, говорит, не лошади, а какие-то гитары,
шкапы - с запалом, хромые, кривоглазые, опоенные. А дашь ему приказание -
знай себе жарит, куда попало, во весь карьер. Забор - так забор, овраг -
так овраг. Через кусты валяет. Поводья упустил, стремена растерял, шапка к
черту! Лихие ездоки!
- Что слышно нового, Бек? - спросил Веткин.
- Что нового? Ничего нового. Сейчас, вот только что, застал полковой
командир в собрании подполковника Леха. Разорался на него так, что на
соборной площади было слышно. А Лех пьян, как змий, не может папу-маму
выговорить. Стоит на месте и качается, руки за спину заложил. А Шульгович
как рявкнет на него: "Когда разговариваете с полковым командиром, извольте
руки на заднице не держать!" И прислуга здесь же была.
- Крепко завинчено! - сказал Веткин с усмешкой - не то иронической, не
то поощрительной. - В четвертой роте он вчера, говорят, кричал: "Что вы
мне устав в нос тычете? Я - для вас устав, и никаких больше разговоров! Я
здесь царь и бог!"
Лбов вдруг опять засмеялся своим мыслям.
- А вот еще, господа, был случай с адъютантом в N-ском полку...
- Заткнитесь, Лбов, - серьезно заметил ему Веткин. - Эко вас прорвало
сегодня.
- Есть и еще новость, - продолжал Бек-Агамалов; Он снова повернул
лошадь передом ко Лбову и, шутя, стал наезжать на него. Лошадь мотала
головой и фыркала, разбрасывая вокруг себя пену. - Есть и еще новость.
Командир во всех ротах требует от офицеров рубку чучел. В девятой роте
такого холоду нагнал, что ужас. Епифанова закатал под арест за то, что
шашка оказалась не отточена... Чего ты трусишь, фендрик! - крикнул вдруг
Бек-Агамалов на подпрапорщика. - Привыкай. Сам ведь будешь когда-нибудь
адъютантом. Будешь сидеть на лошади, как жареный воробей на блюде.
- Ну ты, азиат!.. Убирайся со своим одром дохлым, - отмахивался Лбов от
лошадиной морды. - Ты слыхал, Бек, как в N-ском полку один адъютант купил
лошадь из цирка? Выехал на ней на смотр, а она вдруг перед самим
командующим войсками начала испанским шагом парадировать. Знаешь, так:
ноги вверх и этак с боку на бок. Врезался, наконец, в головную роту -
суматоха, крик, безобразие. А лошадь - никакого внимания, знай себе
испанским шагом разделывает. Так Драгомиров сделал рупор - вот так вот - и
кричит: "Поручи-ик, тем же аллюром на гауптвахту, на двадцать один день,
ма-арш!.."
- Э, пустяки, - сморщился Веткин. - Слушай, Век, ты нам с этой рубкой
действительно сюрприз преподнес. Это значит что же? Совсем свободного
времени не останется? Вот и нам вчера эту уроду принесли.
Он показал на середину плаца, где стояло сделанное из сырой глины
чучело, представлявшее некоторое подобие человеческой фигуры, только без
рук и без ног.
- Что же вы? Рубили? - спросил с любопытством Бек-Агамалов. - Ромашов,
вы не пробовали?
- Нет еще.
- Тоже! Стану я ерундой заниматься, - заворчал Веткин. - Когда это у
меня время, чтобы рубить? С девяти утра до шести вечера только и знаешь,
что торчишь здесь. Едва успеешь пожрать и водки выпить. Я им, слава богу,
не мальчик дался...
- Чудак. Да ведь надо же офицеру уметь владеть шашкой.
- Зачем это, спрашивается? На войне? При теперешнем огнестрельном
оружии тебя и на сто шагов не подпустят. На кой мне черт твоя шашка? Я не
кавалерист. А понадобится, я уж лучше возьму ружье да прикладом - бац-бац
по башкам. Это вернее.
- Ну, хор
|