![Поединок - Александр Куприн]()
|
| "Главная". |
же
корзинку.
Он смотрел на нее сияющими, влюбленными глазами, не выпуская ее руки из
своей, - она опять не сопротивлялась этому, - и говорил поспешно:
- Ах, если бы вы знали, о чем я думал нынче все утро... Если бы вы
только знали! Но это потом...
- Да, потом... Вот идет мой супруг и повелитель... Пустите руку. Какой
вы сегодня удивительный, Юрий Алексеевич. Даже похорошели.
К окну подошел Николаев. Он хмурился и не совсем любезно поздоровался с
Ромашовым.
- Иди, Шурочка, иди, - торопил он жену. - Это же бог знает что такое.
Вы, право, оба сумасшедшие. Дойдет до командира - что хорошего! Ведь он
под арестом. Прощайте, Ромашов. Заходите,
- Заходите, Юрий Алексеевич, - повторила и Шурочка.
Она отошла от окна, но тотчас же вернулась и сказала быстрым шепотом:
- Слушайте, Ромочка: нет, правда, не забывайте нас. У меня единственный
человек, с кем я, как с другом, - это вы. Слышите? Только не смейте делать
на меня таких бараньих глаз. А то видеть вас не хочу. Пожалуйста, Ромочка,
не воображайте о себе. Вы и не мужчина вовсе.
7
В половине четвертого к Ромашову заехал полковой адъютант, поручик
Федоровский. Это был высокий и, как выражались полковые дамы,
представительный молодой человек с холодными глазами и с усами,
продолженными до плеч густыми подусниками. Он держал себя
преувеличенно-вежливо, но строго-официально с младшими офицерами, ни с кем
не дружил и был высокого мнения о своем служебном положении. Ротные
командиры в нем заискивали.
Зайдя в комнату, он бегло окинул прищуренными глазами всю жалкую
обстановку Ромашова. Подпоручик, который в это время лежал на кровати,
быстро вскочил и, краснея, стал торопливо застегивать пуговицы тужурки.
- Я к вам по поручению командира полка, - сказал Федоровский сухим
тоном, - потрудитесь одеться и ехать со мною.
- Виноват... я сейчас... форма одежды обыкновенная? Простите, я
по-домашнему.
- Пожалуйста, не стесняйтесь. Сюртук. Если вы позволите, я бы присел?
- Ах, извините. Прошу вас. Не угодно ли чаю? - заторопился Ромашов.
- Нет, благодарю. Пожалуйста, поскорее.
Он, не снимая пальто и перчаток, сел на стул, и, пока Ромашов одевался,
волнуясь, без надобности суетясь и конфузясь за свою не особенно чистую
сорочку, он сидел все время прямо и неподвижно с каменным лицом, держа
руки на эфесе шашки.
- Вы не знаете, зачем меня зовут?
Адъютант пожал плечами.
- Странный вопрос. Откуда же я могу знать? Вам это, должно быть, без
сомнения, лучше моего известно... Готовы? Советую вам продеть портупею под
погон, а не сверху. Вы знаете, как командир полка этого не любит. Вот
так... Ну-с, поедемте.
У ворот стояла коляска, запряженная парою рослых, раскормленных
полковых коней. Офицеры сели и поехали. Ромашов из вежливости старался
держаться боком, чтобы не теснить адъютанта, а тот как будто вовсе не
замечал этого. По дороге им встретился Веткин. Он обменялся с адъютантом
честью, но тотчас же за спиной его сделал обернувшемуся Ромашову особый,
непередаваемый юмористический жест, который как будто говорил: "Что, брат,
поволокли тебя на расправу?" Встречались и еще офицеры. Иные из них
внимательно, другие с удивлением, а некоторые точно с насмешкой глядели на
Ромашова, и он невольно ежился под их взглядами.
Полковник Шульгович не сразу принял Ромашова: у него был кто-то в
кабинете. Пришлось ждать в полутемной передней, где пахло яблоками,
нафталином, свежелакированной мебелью и еще чем-то особенным, не
неприятным, чем пахнут одежда и вещи в зажиточных, аккуратных немецких
семействах. Топчась в передней, Ромашов несколько раз взглядывал на себя в
стенное трюмо, оправленное в светлую ясеневую раму, и всякий раз его
собственное лицо казалось ему противно-бледным, некрасивым и каким-то
неестественным, сюртук - слишком заношенным, а погоны - чересчур помятыми.
Сначала из кабинета доносился только глухой однотонный звук низкого
командирского баса. Слов не было слышно, но по сердитым раскатистым
интонациям можно было догадаться, что полковник кого-то распекает с
настойчивым и непреклонным гневом. Это продолжалось минут пять. Потом
Шульгович вдруг замолчал; послышался чей-то дрожащий, умоляющий голос, и
вдруг, после мгновенной паузы, Ромашов явственно, до последнего оттенка,
услышал слова, произнесенные со страшным выражением высокомерия,
негодования и презрения:
- Что вы мне очки втираете? Дети? Жена? Плевать я хочу на ваших детей!
Прежде чем наделать детей, вы бы подумали, чем их кормить. Что? Ага,
теперь - виноват, господин полковник. Господин полковник в вашем деле
ничем не виноват. Вы, капитан, знаете, что если господин полковник теперь
не отдает вас под суд, то я этим совершаю преступление по службе. Что-о-о?
Извольте ма-алчать! Не ошибка-с, а преступление-с. Вам место не в полку, а
вы сами знаете - где. Что?
Опять задребезжал робкий, молящий голос, такой жалкий, что в нем,
казалось не было ничего человеческого. "Господи, что же это? - подумал
Ромашов, который точно приклеился около трюмо, глядя прямо в свое
побледневшее лицо и не видя его, чувствуя, как у него покатилось и
болезненно затрепыхалось сердце. - Господи, какой ужас!.."
Жалобный голос говорил довольно долго. Когда он кончил, опять
раскатился глубокий бас командира, но теперь более спокойный и смягченный,
точно Шульгович уже успел вылить свой гнев в крике и удовлетворил свою
жажду власти видом чужого унижения.
Он говорил отрывисто:
- Хорошо-с. В последний раз. Но пом-ни-те, это в последний раз.
Слышите? Зарубите это на своем красном, пьяном носу. Если до меня еще раз
дойдут слухи, что вы пьянствуете... Что? Ладно ладно, знаю я ваши
обещания. Роту мне чтоб подготовили к смотру. Не рота, а б.....! Через
неделю приеду сам и посмотрю... Ну, а затем вот вам мой совет-с: первым
делом очиститесь вы с солдатскими деньгами и с отчетностью. Слышите? Это
чтобы завтра же было сделано. Что? А мне что за дело?. Хоть родите...
Затем, капитан, я вас не держу. Имею честь кланяться.
Кто-то нерешительно завозился в кабинете и на цыпочках, скрипя
сапогами, пошел к выходу. Но его сейчас же остановил голос командира,
ставший вдруг чересчур суровым, чтобы не быть поддельным:
- Постой-ка, поди сюда, чертова перечница... Небось побежишь к
жидишкам? А? Векселя писать? Эх ты, дура, дура, дурья ты голова... Ну, уж
на тебе, дьявол тебе в печень. Одна, две... раз, две, три, четыре...
Триста. Больше не могу. Отдашь, когда сможешь. Фу, черт, что за гадость вы
делаете, капитан! - заорал полковник, возвышая голос по восходящей гамме.
- Не смейте никогда этого делать! Это низость!.. Однако марш, марш, марш!
К черту-с, к черту-с. Мое почте ни е-с!..
В переднюю вышел, весь красный, с каплями на носу и на висках и с
перевернутым, смущенным лицом, маленький капитан Световидов. Правая рука
была у него в кармане и судорожно хрустела новенькими бумажками. Увидев
Ромашова, он засеменил ногами, шутовски-неестественно захихикал и крепко
вцепился своей влажной, горячей, трясущейся рукой в руку подпоручика.
Глаза у него напряженно и конфузливо бегали и в то же время точно щупали
Ромашова: слыхал он или нет?
- Лют! Аки тигра! - развязно и приниженно зашептал он, кивая по
направлению кабинета. - Но ничего! - Световидов быстро и нервно
перекрестился два раза. - Ничего. Слава тебе, господи, слава тебе,
господи!
- Бон-да-рен-ко! - крикнул из-за стены полковой командир, и звук его
огромного голоса сразу наполнил все закоулки дома и, казалось, заколебал
тонкие перегородки передней. Он никогда не употреблял в дело звонка,
полагаясь на свое необыкновенное горло. - Бондаренко! Кто там есть еще?
Проси.
- Аки скимен! - шепнул Световидов с кривой улыбкой. - Прощайте,
поручик. Желаю вам легкого пару.
Из дверей выюркнул денщик - типичный командирский денщик, с
благообразно-наглым лицом, с масленым пробором сбоку головы, в белых
нитяных перчатках. Он сказал почтительным тоном, но в то же время дерзко,
даже чуть-чуть прищурившись, глядя прямо в глаза подпоручику:
- Их высокоблагородие просят ваше благородие.
Он отворил дверь в кабинет, стоя боком, и сам попятился назад, давая
дорогу. Ромашов вошел.
Полковник Шульгович сидел за столом, в левом углу от входа. Он был в
серой тужурке, из-под которой виднелось великолепное блестящее белье.
Мясистые красные руки лежали на ручках деревянного кресла. Огромное
старческое лицо с седой короткой щеткой волос на голове и с седой бородой
клином было сурово и холодно. Бесцветные светлые глаза глядели враждебно.
На поклон подпоручика он коротко кивнул головой. Ромашов вдруг заметил у
него в ухе серебряную серьгу в виде полумесяца с крестом и подумал: "А
ведь я этой серьги раньше не видал".
- Нехорошо-с, - начал командир рычащим басом, раздавшимся точно из
глубины его живота, и сделал длинную паузу. - Стыдно-с! - продолжал он,
повышая голос. - Служите без году неделю, а начинаете хвостом крутить.
Имею многие основания быть вами недовольным. Помилуйте, что же это такое?
Командир полка делает ему замечание, а он, несчастный прапорщик, фендрик,
позволяет себе возражать какую-то ерундистику. Безобразие! - вдруг
закричал полковник так оглушительно, что Ромашов вздрогнул. - Немысленно!
Разврат!
Ромашов угрюмо смотрел вбок, и ему казалось, что никакая сила в мире не
может заставить его перевести глаза и поглядеть в лицо полковнику. "Где
мое Я! - вдруг насмешливо пронеслось у него в голове. - Вот ты должен
стоять навытяжку и молчать".
- Какими путями до меня дошло, я уж этого не буду вам передавать, но
мне известно доподлинно, что вы пьете. Это омерзительно. Мальчишка,
желторотый птенец, только что вышедший из школы, и на
|
|