![Поединок - Александр Куприн]()
|
| "Главная". |
- Зачем смеяться? Капитан Осадчий, вам вовсе не смешно, а вам
больно и страшно! Я вижу! Я знаю, что вы чувствуете в душе!
Среди общего мгновенного молчания только один чей-то голос промолвил с
недоумением:
- Он пьян?
Но тотчас же, как и давеча у Шлейферши, все загудело, застонало,
вскочило с места и свернулось в какой-то пестрый, движущийся, крикливый
клубок. Веткин, прыгая со стола, задел головой висячую лампу; она
закачалась огромными плавными зигзагами, и тени от беснующихся людей, то
вырастая, как великаны, то исчезая под пол, зловеще спутались и заметались
по белым стенам и по потолку.
Все, что теперь происходило в собрании с этими развинченными,
возбужденными, пьяными и несчастными людьми, совершалось быстро, нелепо и
непоправимо. Точно какой-то злой, сумбурный; глупый, яростно-насмешливый
демон овладел людьми и заставлял их говорить скверные слова и делать
безобразные, нестройные движения.
Среди этого чада Ромашов вдруг увидел совсем близко около себя чье-то
лицо с искривленным кричащим ртом, которое ей сразу даже не узнал, - так
оно было перековеркано и обезображено злобой. Это Николаев кричал ему,
брызжа слюной и нервно дергая мускулами левой щеки под глазом:
- Сами позорите полк! Не смейте ничего говорить. Вы - и разные
Назанские! Без году неделя!..
Кто-то осторожно тянул Ромашова назад. Он обернулся и узнал
Бек-Агамалова, но, тотчас же отвернувшись, забыл о нем. Бледнея от того,
что сию минуту произойдет, он сказал тихо "и хрипло, с измученной жалкой
улыбкой:
- А при чем же здесь Назанский? Или у вас есть особые, таинственные
причины быть им недовольным?
- Я вам в морду дам! Подлец, сволочь! - закричал Николаев высоким
лающим голосом. - Хам!
Он резко замахнулся на Ромашова кулаком и сделал грозные глаза, но
ударить не решался. У Ромашова в груди и в животе сделалось тоскливое,
противное обморочное замирание. До сих пор он совсем не замечал, точно
забыл, что в правой руке у него все время находится какой-то посторонний
предмет. И вдруг быстрым, коротким движением он выплеснул в лицо Николаеву
остатки пива из своего стакана.
В то же время вместе с мгновенной тупой болью белые яркие молнии
брызнули из его левого глаза. С протяжным, звериным воем кинулся он на
Николаева, и они оба грохнулись вниз, сплелись руками и ногами и
покатились по полу, роняя стулья и глотая грязную, вонючую пыль. Они
рвали, комкали и тискали друг друга, рыча и задыхаясь. Ромашов помнил, как
случайно его пальцы попали в рот Николаеву за щеку и как он старался
разорвать ему этот скользкий, противный, горячий рот... И он уже не
чувствовал никакой боли, когда бился головой и локтями об пол в этой
безумной борьбе.
Он не знал также, как все это окончилось. Он застал себя стоящим в
углу, куда его оттеснили, оторвав от Николаева. Бек-Агамалов поил его
водой, по зубы у Ромашова судорожно стучали о края стакана, и он боялся,
как бы не откусить кусок стекла. Китель на нем был разорван под мышками и
на спине, а один погон, оторванный, болтался на тесемочке. Голоса у
Ромашова не было, и он кричал беззвучно, одними губами:
- Я ему... еще покажу!.. Вызываю его!..
Старый Лех, до сих пор сладко дремавший на конце стола, а теперь совсем
очнувшийся, трезвый и серьезный, говорил с непривычной суровой
повелительностью:
- Как старший, приказываю вам, господа, немедленно разойтись. Слышите,
господа, сейчас же. Обо всем будет мною утром подан рапорт командиру
полка.
И все расходились смущенные, подавленные, избегая глядеть друг на
друга. Каждый боялся прочесть в чужих глазах свой собственный ужас, свою
рабскую, виноватую тоску, - ужас и тоску маленьких, злых и грязных
животных, темный разум которых вдруг осветился ярким человеческим
сознанием.
Был рассвет, с ясным, детски-чистым небом и неподвижным прохладным
воздухом. Деревья, влажные, окутанные чуть видным паром, молчаливо
просыпались от своих темных, загадочных ночных снов. И когда Ромашов, идя
домой, глядел на них, и на небо, и на мокрую, седую от росы траву, то он
чувствовал себя низеньким, гадким, уродливым и бесконечно чужим среди этой
невинной прелести утра, улыбавшегося спросонок.
20
В тот же день - это было в среду - Ромашов получил короткую официальную
записку:
"Суд общества офицеров N-ского пехотного полка приглашает подпоручика
Ромашова явиться к шести часам в зал офицерского собрания. Форма одежды
обыкновенная.
Председатель суда подполковник Мигунов".
Ромашов не мог удержаться от невольной грустной улыбки: эта "форма
одежды обыкновенная" - мундир с погонами и цветным кушаком - надевается
именно в самых необыкновенных случаях: "на суде, при публичных выговорах и
во время всяких неприятных явок по начальству.
К шести часам он пришел в собрание и приказал вестовому доложить о себе
председателю суда. Его попросили подождать. Он сел в столовой у открытого
окна, взял газету и стал читать ее, не понимая слов, без всякого интереса,
механически пробегая глазами буквы. Трое офицеров, бывших в столовой,
поздоровались с ним сухо и заговорили между собой вполголоса, так, чтоб он
не слышал. Только один подпоручик Михин долго и крепко, с мокрыми глазами,
жал ему руку, но ничего не сказал, покраснел, торопливо и неловко оделся и
ушел.
Вскоре в столовую через буфет вышел Николаев. Он был бледен, веки его
глаз потемнели, левая щека все время судорожно дергалась, а над вей ниже
виска синело большое пухлое пятно. Ромашов ярко и мучительно вспомнил
вчерашнюю драку и, весь сгорбившись, сморщив лицо, чувствуя себя
расплюснутым невыносимой тяжестью этих позорных воспоминаний, спрятался за
газету и даже плотно зажмурил глаза.
Он слышал, как Николаев спросил в буфете рюмку коньяку и как он
прощался с кем-то. Потом почувствовал мимо себя шаги Николаева. Хлопнула
на блоке дверь. И вдруг через несколько секунд он услышал со двора за
своей спиной осторожный шепот:
- Не оглядывайтесь назад! Сидите спокойно. Слушайте.
Это говорил Николаев. Газета задрожала в руках Ромашова.
- Я, собственно, не имею права разговаривать с вами. Но к черту эти
французские тонкости. Что случилось, того не поправишь. Но я вас все-таки
считаю человеком порядочным. Прошу вас, слышите ли, я прошу вас: ни слова
о жене и об анонимных письмах. Вы меня поняли?
Ромашов, закрываясь газетой от товарищей, медленно наклонил голову.
Песок захрустел на дворе под ногами. Только спустя пять минут Ромашов
обернулся и поглядел на двор. Николаева уже не было.
- Ваше благородие, - вырос вдруг перед ним вестовой, - их
высокоблагородие просят вас пожаловать.
В зале, вдоль дальней узкой стены, были составлены несколько ломберных
столов и покрыты зеленым сукном. За ними помещались судьи, спинами к
окнам; от этого их лица были темными. Посредине в кресле сидел
председатель - подполковник Мигунов, толстый, надменный человек, без шеи,
с поднятыми вверх круглыми плечами; по бокам от него - подполковники:
Рафальский и Лех, дальше с правой стороны - капитаны Осадчий и Петерсон, а
с левой - капитан Дювернуа и штабс-капитан Дорошенко, полковой казначей.
Стол был совершенно пуст, только перед Дорошенкой, делопроизводителем
суда, лежала стопочка бумаги. В большой пустой зале было прохладно и
темновато, несмотря на то, что на дворе стоял жаркий, сияющий день. Пахло
старым деревом, плесенью и ветхой мебельной обивкой.
Председатель положил обе большие белые, полные руки ладонями вверх на
сукно стола и, разглядывая их поочередно, начал деревянным тоном:
- Подпоручик Ромашов, суд общества офицеров, собравшийся по
распоряжению командира полка, должен выяснить обстоятельства того
печального и недопустимого в офицерском обществе столкновения, которое
имело место вчера между вами и поручиком Николаевым. Прошу вас рассказать
об этом со всевозможными подробностями.
Ромашов стоял перед нами, опустив руки вниз и теребя околыш шапки. Он
чувствовал себя таким затравленным, неловким и растерянным, как бывало с
ним только в ученические годы на экзаменах, когда он проваливался.
Обрывающимся голосом, запутанными и несвязными фразами, постоянно мыча и
прибавляя нелепые междометия, он стал давать показание. В то же время,
переводя глаза с одного из судей на другого, он мысленно оценивал их
отношения к нему: "Мигунов - равнодушен, он точно каменный, но ему льстит
непривычная роль главного судьи и та страшная власть и ответственность,
которые сопряжены с нею. Подполковник Врем глядит жалостными и какими-то
женскими глазами, - ах, мой милый Брем, помнишь ли ты, как я брал у тебя
десять рублей взаймы? Старый Лех серьезничает. Он сегодня трезв, и у него
под глазами мешки, точно глубокие шрамы. Он не враг мне, но он сам так
много набезобразничал в собрании в разные времена, что теперь ему будет
выгодна роль сурового и непреклонного ревнителя офицерской чести. А
Осадчий и Петерсон - это уже настоящие враги. По закону я, конечно, мог бы
отвести Осадчего - вся ссора началась из-за его панихиды, - а впрочем, не
все ли равно? Петерсон чуть-чуть улыбается одним углом рта - что-то
скверное, низменное, змеиное в улыбке. Неужели он знал об анонимных
письмах? У Дювернуа - сонное лицо, а глаза - как большие мутные шары.
Дювернуа меня не любит. Да и Дорошенко тоже. Подпоручик, который только
расписывается в получении жалованья и никогда не получает его. Плохи ваши
дела, дорогой мой Юрий Алексеевич".
- Виноват, на минутку, - вдруг прервал его Осадчий. - Господин
подполковник, вы позволите мне предложить вопрос?
- Пожалуйста, - важно кивнул головой Мигунов.
- Скажите нам, подпоручик Ромашов, - начал Осадчий веско, с растяжкой,
- где вы изволили быть до того, как приехали в собрание в таком
|
|